4-03-2011  

АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВ, ПОЭТ И ГРАЖДАНИНВ «Крокус Сити Холле» выступила группа «Сплин». Было много необычного: сам жанр концерта – акустический вечер, зал «Крокуса» без танцпартера и полон под завязку. На пути к концертному залу выстроилась цепь из колоритных личностей, спрашивающих лишний билетик. Лидер группы – молчаливый, замкнутый Александр Васильев – на сцене был необычайно разговорчив. 

«Наконец-то нашлись люди, готовые меня выслушать», – признался он полушутя. Но в этих словах много правды. Васильев – Саша, как зовут его поклонники – признанный автор подростковых шлягеров; но и в пору одиозного «Орбита без сахара» он уже был оригинальным, сложившимся поэтом. Не все это замечали за рок-н-ролльными сплиновскими трагифарсами. Думаю, нынче Саша хочет, чтобы в нём наконец расслышали поэта.

Конечно, и без акустических вечеров было понятно, что Васильев отменный знаток и ценитель русской поэзии: он пишет песни на стихи классиков, любит изящно вплести цитату и в собственный текст. Что интересно, «привитые» строчки не так-то легко опознать, столь удачно они встраиваются в новое окружение:

Думают люди в Ленинграде

и Риме,

Что смерть – это то,

что бывает с другими,

Что жизнь так и будет крутить

и крутить колесо…

Васильева здесь две трети, одна треть – Бродского.

То, что он делает с чужими стихами, вообще-то феноменально. Васильев не просто пишет к ним хорошую музыку, он умеет, что называ­ется, «пропустить через себя». Песни на стихи Есенина или Рубцова мы слышали не раз, а часто ли поются тяжеловатые, угловатые Саша Чёрный, тот же Бродский? Из успешных опытов, известных широкой публике, навскидку вспоминается разве что уникальная пластинка «По волнам моей памяти» – музыка Тухманова на стихи сложнейших переводных поэтов. Что-то подобное удалось и Васильеву: «Лиличка» Ма­яковского зазвучала у него так свежо и современно, что сразу стала хитом! Получилась не просто песня, а новое прочтение: Саша букваль­но открыл нам другого, своего Маяковского. И при этом из текста оригинала не выпало ни строчки.

На вечере в «Крокусе» была не только «Лиличка», но и «Вам», прочитанное Васильевым на память. Неугомонные слушатели требова­ли и остальные песни из «поэтического» репертуара, о чём уведомляли в записках. Записки на рок-концерте были в диковинку; Саша с не­сколько растерянным видом их читал, некоторые даже вслух: «Бродский, Маяковский и Саша Чёрный… Я бы добавил Цветаеву, Хармса обязательно, Мандельштама, Заболоцкого… Русская поэзия, что бы с ней ни делали, как бы её ни расстреливали, ни ссылали на Колыму, ни высылали за рубеж из страны – она всё равно не умрёт. Ни-ко-гда. Я не знаю, почему. Это какая-то форма энергии, которая переходит из поколения в поколение. Она не зависит от власти… Хотя последние десять лет очень пустые, конечно… Видимо, как-то всех так прижа­ло, что всем не до искусства, не до поэзии…»

Может быть, именно словоохотливость Васильева в тот вечер вызвала у меня любопытную ассоциацию с концертами Юрия Шевчука, который, кажется, говорит с залом не меньше, чем поёт. Эта параллель не совсем корректна: трудно найти двух более непохожих поэтов в русском роке. Шевчук поёт толпе и в лучших своих песнях народен, Васильев – аутичный эстет для избранных. В поэзии Шевчук скорее Пуш­кин и Есенин, Васильев ближе к Лермонтову и Бродскому. Они из разных поколений, наконец. Тем более странно было поймать себя на таком сравнении. С другой стороны – политические шутки раньше были вроде бы шевчуковской привилегией.

Гражданин

«В Кремль нас не пускают, потому что мы в чёрном списке ФСО», – заявил Васильев, вызвав в зале бурю восторга. «Иногда просто хо­чется улучшить что-то в стране, даже спеть что-то… перед кем-то особенным. Даже ты уже согласен на это… Но тебе говорят: «Вот чёрный список, написано, что ты не-благо-надёжный». (Голос из зала: «Мы все такие здесь!») Всё правильно. Все хоть чуть-чуть думающие люди всегда неблагонадёжны с точки зрения любого государства. У меня даже был учебник истории, там это было написано».

Довольно непривычный ракурс. Полное безразличие к злободневным темам и «гражданской» публицистичности – вот что в корне отли­чало Васильева от протестных поэтов русского рока. И потом, у того же Шевчука каждая строчка говорит «я русский»; даже там, где поэт ис­пользует иносказания и обобщения. На одном из выступлений, когда публика требовала спеть знаменитую «Родину», Юрий Юлианович по­шутил с укором: «У меня все песни о Родине». Стихи Васильева, напротив, всегда тяготели к обобщению до общемирового, общечеловечес­кого (а на ранних этапах – и вневременного), даже если и проскальзывала где-то обманчивая конкретика. Прелесть его творчества – в этих обобщениях.

Многих удивляет абстрактность, безнациональность поэтического мира Васильева – для нас ведь аксиома, что русский поэт сперва гражданин, а только потом поэт. А у него в песнях – какие-то русалки, сказочные леса, гангстеры, избы с домовыми, советский Ленинград, кислотно-яркие картинки из голливудских фильмов… Некоторые даже подозревают его в злонамеренным космополитизме и/или англома­нии. Спел же: «Из двух великих культур/ Я хочу сделать одну»! Но, думается, за всем этим стоит не идеология, а мироощущение чужого, странника на земле, почти пришельца. Васильев, по большому счёту, всегда смотрел на мир глазами гостя; «Мы чужие здесь», – пел он ког­да-то. Отсюда, кстати, образ космоса, регулярно возникающий в песнях «Сплина»; отсюда и отстранённый взгляд Васильева на злободнев­ные проблемы. Он ставит проблемы шире, его волнует конфликт мира и личности, диктатура масс, глобализм, Апокалипсис... А прежде все­го – драматизм мироустройства, самой жизни, который ему удалось выразить буквально в четырёх характерных строчках:

В этот мир ворваться.

В этот мир влюбиться.

В этот мир врубиться.

Разочароваться…

И тем интереснее наблюдать, как со временем Васильев становится всё большим публицистом – на свой, конечно, манер.

На дороге жизни Саша демонстративно сидел у обочины. Когда-то он бравировал своей независимостью от злобы дня и прозы жизни: «Всё, что я хотел узнать, я вызнал из книг», «Нет для меня ничего современней, чем древние саги и руны…». Его ранние стихи – пространст­во мифа и сказки, где лирический герой – равно гражданин и Небыляндии, и Серебряного века, и современный петербуржец. Но постепен­но в васильевских песнях чётче проступают черты времени, в котором он вынужден жить: «Кто-то летает кругами над детской площадкой,/ Весь начинённый взрывчаткой./ Жить сорвалось»; «Всё на свете из пластмассы,/ И вокруг пластмассовая жизнь»… Наконец, в последние годы всё настойчивей звучат в его стихах образы, универсальные в любых декорациях, но вполне узнаваемые и актуальные:

Всё осталось в прошлом. 

В Поднебесной тошно.

Остаётся только

Под электротоком

Наблюдать событий

Порванные нити.

Видеть пух и перья

Рухнувших империй…

Империя – если и Родина, то в худших своих проявлениях; это скорее бездушная государственная машина, исполнитель и проводник во­ли жестокого мира последних времён. Васильевское противопоставление человек/мир, похоже, превращается в классический конфликт че­ловек/власть. В свежих песнях «Сплина» этот новый взгляд на вещи выражается как предсказуемым «Менялась власть, напившись крови всласть», так и неожиданно энергичным, яростным монологом, который придётся процитировать полностью ввиду его неделимости:

Смотрит охранник из будки

на окна, что плотно зашторены,

С криками «выключи камеру»

все объективы ладонями

Быстро закрыв. Руки скручены

на раскалённом капоте,

И на раскалённом асфальте,

и на надоевшей работе,

И в особняке за забором,

за плотно закрытыми шторами

Пересеклись миллиарды

изломанных линий, которыми

Щедро покрыты ладони,

собой заслонившие камеры,

И неразборчивым почерком

вписаны кровью в историю

все времена…

На тебе власть,

император, на?

Слушать этого нового Васильева интересно. Для нашей поэзии необычна эта обобщённая до универсальности публицистика; так с непо­ниманием и тоской смотрел бы на сегодняшнюю Россию марсианин. Но поле притяжения русской словесности слишком сильно, да и само время, видно, изменилось, если даже удивительно непохожие поэты сегодня говорят и болеют об одном и том же. Шевчук видит конкрет­ные проблемы. Васильев видит абсурд ситуации в целом. И, не претендуя на активный протест, в своих стихах выражает саркастическое не­доумение от происходящего. Такое примерно, как в его грустной шутке о Ленине в Мавзолее: «У нас же дети уже начинают спрашивать: а по­чему там – и вот это? Как объяснить?..»





Другие материалы

«    Январь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031 
Как Вы относитесь к группе СПЛИН

Очень положительно
Я фанат группы СПЛИН
Мне нравится эта группы
Нейтрально
Не люблю рок, вообщем
Не очень...



© 2009 Фан-сайт группы "СПЛИН"
О проекте · Помощь · Обратная связь · Статистика